|
Старый учитель пытается ей объяснить, что ее власть над родителями учеников не столь уж велика. Может быть, лучше начинать свои письма не так официально, не так строго? Может быть, лучше с просьбы — прийти?
— Ах, я так зла, так зла,— говорит учительница.
— На кого же вы злы так?
 — На всех и на все. Настроение такое...
— А вдруг, пока родители получат ваше злое письмо, и злость ваша пройдет? К тому времени...
— Ну и что?
Действительно, ну и что? Как часто все заменяют эти слова: ну и что?..
Та же учительница встретила в школьном коридоре своего ученика и сказала ему:
— Скажи родителю, чтобы зашел...
Мальчик замер.
— Ага,— сказала учительница,— испугался. Видно, даст родитель дома...
Мальчик и глаз на учительницу не поднял, но все же постоял немного, словно ожидая — вдруг учительница передумает. Тяжело так постоял. Должно быть, знал, что отец действительно выдаст дома...
Учительница пошла по коридору в учительскую. Мальчик поднял голову — и косой, злобный взгляд в спину.
Какой бедой может обернуться озлобление мальчика — не только для него, но и для учительницы, не умеющей вглядеться, задуматься, понять...
У Н. В. Шелгунова:
«Ребенку нужна ширь чувств, ему нужны те движения души, которые открывали бы его внимание в сторону общечеловеческого, которые шевелили бы его душу крупными интересами и спасали бы его от той мелочности чувств и мыслей, которыми так изобильна окружающая его кухонная и домашняя жизнь».
Как много зависит от того, присуща ли ширь мыслей и чувств также и взрослым, которые рядом с ребенком. Ведь и взрослым она нужна, ширь чувств.
Вот такая встреча за столом в пансионате на Рижском взморье.
Хорошо, нарядно одетая женщина, приложившая немало усилий к тому, чтобы уничтожить приметы возраста. Волосы ярко-рыжие. Серьги. Модная кофточка. Узкая юбка. А в глазах напряженность, неуверенность, даже какая-то встревоженность. А в словах торопливость и явное стремление доказать свою значительность. Сразу выкладывает, что ехала в международном спальном вагоне, в купе на двоих. Нет, не сразу, а с некоторым подходом к этой значительной теме. В вагоне, несмотря на то, что международный, было холодно, и она замерзала, так замерзала. Но мужу положено ехать в международном. Полагается.
Никто из сидящих рядом с ней за столом не выражает ни удивления, ни тем более восторга. Никто не задает вопросов. Тогда, страдальчески потирая тонкими пальцами виски, чтобы унять эту ужасную, ужасную головную боль, она говорит о том, что ее муж отдыхает отдельно, в особом санатории,— туда, даже при всех их возможностях, две путевки достать было невозможно. А мужу положено. Полагается.
И это не вызывает никакого волнения за столом. Бесчувственные, железные люди.
Тогда было сказано, что вчера, перед отъездом, не дожидаясь их отъезда, домработница ушла в отпуск,— даже несколько часов не захотела подождать, даже пальцем не пошевельнула, чтобы помочь.
Так между первым и вторым блюдом становится известно, что она вместе с мужем ехала в двухместном купе, что мужу положено это двухместное купе, и особый санаторий тоже положен, и что у них дома есть работница, которая и пальцем не пошевельнула...
Но на этом поток информации, однако, не иссякает. Так, между прочим, уточняется, что она с мужем недавно вернулась из туристской поездки в Японию. Конечно, утомительно, но интересно. Японцы — все еще загадочный народ. Не так ли?
Собеседники за столом — если их только можно назвать собеседниками,— выслушав всю эту информацию, заговаривают о погоде.
Совершенно неожиданно женщина говорит: — Уеду, скучно здесь!..
Что ей нужно, этой женщине, от людей и от себя?
Мой добрый приятель, которому я рассказал об этой странной женщине, удивился: «Ну что тебя так задело, почему ты о ней вспомнил? Обыкновенная мещанка, только и всего. Что в ней примечательного?» А я подумал: «Что-то ведь ее точит...»
В дневниковых записях всегда — самое разное, в обращении с такими записями к читателю возможны ошибки. У одного записи встретят сочувствие, а другому не покажутся. Но что все-таки заставило меня вспомнить об этом разговоре за столом? Способность этой женщины страдать. И страдать искренно и глубоко. По поводу абсолютной чепухи. Вот в чем дело — по поводу чепухи страдание. И вполне искреннее. И готовность вот сейчас же уехать.
Встреча, действительно, не столь уж интересная, совсем непримечательная, а запомнилась.
Можно ли такое пожелать человеку — быть всегда голодным? А между тем что может быть лучше этого — постоянного голода ума, постоянного жадного вглядывания в мир, в окружающих тебя людей, неиссякающей жажды понять. И как неловко за людей, у которых с годами все это прерывается. Сыт по горло. Знает все, что ему нужно. А что нужно? Бывает ли голоден? Знает: не наелся — и голоден. Но не знает, что такое голод ума, голод сердца.
|
Карта сайта
