|
Как часто все до обидного формально — музей один, музей другой.
Есть пугающая неподвижность в жизни некоторых людей. Встретишь через десять, двадцать, тридцать лет —  изменился только внешне. А так — все без перемен. Все те же слова, те же анекдоты, все то же, ничего не сдвинулось, будто и не было всех этих лет. Мир меняется, корабли улетают к звездам, раздвигаются африканские джунгли, а ими, этими людьми, ничего не приобретено в их духовной жизни. Будто не человек перед тобой, а окаменелость.
Даже цветы на клумбе, даже скамейка в саду, даже уличный фонарь живут более действенной жизнью...
В величайших творениях гения всегда есть чувство недовольства, рождающее святую потребность открыть новое, изменить существующее, сделать мир лучше. Есть непременно и святое недовольство собой — необходимое условие «лучшения» самого себя.
Для науки обязательна некоторая доля недоверия к уже сказанному, установленному. Без такого недоверия невозможен дальнейший поиск,— зачем он, дальнейший поиск, если все уже найдено? Рассказывают о некоем поэте, написавшем стихи о любви и пришедшем в столь большой восторг от них, что объявил эту тему закрытой.
— Шутка? — спросил я.
— Если бы,— ответили мне.
Закрыл тему! Каково?!!
А вдруг все же придумано? Что ж, в любой выдумке есть частица правды. Самодовольство посредственности действительно в состоянии многое закрыть.
К счастью, только для себя.
О таких и им подобных кто-то сказал:
— Как они только могут жить в своем ограниченном пространстве и быть так самодовольны, собой всегда довольны?
На это последовал успокаивающий ответ:
— К себе привыкаешь...
Одна только цитата:
«Разумеется, мы никогда не узнаем того, в каком виде воспринимаются муравьями химические лучи. Кого это огорчает, тому уж ничем нельзя помочь».
Это у Энгельса, в «Диалектике природы».
|
Карта сайта
